Можайск

Командировка мужа затягивалась. Предполагаемый отъезд откладывался со дня на день. Просмотрев карту, я надумала смотаться в Можайск. В город ходила электричка, дорога пути составляла 80 верст, да и прочие места посещений отстояли километров на 150, не меньше. Можайск был ближе всех. Наученная горьким опытом, я выяснила, что в городе был древний кремль, стоял Никольский собор и какие-то старые церкви. Соседка в электричке, по жительству можаичанка, могла указать дорогу только на водохранилище, других мест она не знала. Случай вполне обычный и рядовой, хотя город и занимал лишь 15 квадратных километров. На вокзальной площади нашелся автобус, шедший мимо  Никольского собора, и мы тронулись.

От Звенигорода Можайск отличался по духу. Удивившей нас вальяжной беспечности тут не было и в помине. Провинциальная тишь не скрашивалась никакими праздниками. Разница, собственно, была невелика. Вдвое выше численность, чуть больше легкой промышленности, вот и все, в то время, как Звенигород назывался российской Швейцарией – там был курорт, здесь просто административный центр.

Скоро мне велели выходить. Улица называлась Московской, значит была центральной. На площади стоял монумент – часовня Николая Чудотворца, выстроенная в 1999 году.

 Никольский собор был под рукой, внутри квартала на бегущей вниз соседней улице.

Можайск, как город Смоленского княжества, упоминался в летописях 1231 года. Первое поселение и укрепления стояли на высоком холме в течении     реки     Можайки. В целях лучшего обзора окружающий лес вырубили, река сильно обмелела и ныне превратилась в ручей. В 1303 Можайск был захвачен и присоединен к Московскому княжеству, а на рубеже XV-XVI веков стал самым крупным городом и сильной крепостью на западных границах Руси. В посаде, раскинувшемся вокруг стен, ремесленники выделывали сукно, кожу и кожаные изделия, имевшие широкий сбыт, город стоял на важной торговой дороге. Трудности пришли в XVI веке. Ливонская война, вторжение поляков, холера и чума обессилили и разорили Можайск. Тем не менее, с потерей Смоленска город вновь стал пограничным. В 1624 начали строить новую каменную крепость взамен деревянной. Два года спустя Можайск уже был хорошо защищен. Теперь, к воротам крепости я и приближалась.

На территории Никольской горы – Можайского кремля запрещали пить, жечь костры, выгуливать собак и разъезжать на автомототранспорте. Так гласило объявление.

Впрочем, Кремлем это место называли по памяти. В 1797 году по распоряжению Павла I городские власти попытались продать его на слом, но покупателей не нашлось, и в 1802—1814 годах он был попросту разобран «за ненадобностью». Только герб, присвоенный Можайску в 1781 году, сохранял о нем память.

Внутри ограды стоял Ново-Никольский собор.

Собор был построен в традициях неоготики с элементами мавританского стиля. Так писали справочники, но ни архитектор, ни средства вложения, ни точные даты постройки нигде указаны не были. Авторство собора из-за близости стилей приписывали либо Баженову либо Казакову, на худой конец, их кругу. Сроки постройки относили к 1799-1814 годам. Неожиданностью явилось и то, что не сохранилось подлинных чертежей или документов по сборке храма, хотя время было вполне протокольное. Занимался поисками бумаг Владимир Куковенко, бывший геодезист и пенсионер, заинтригованный бедностью сведений и тайной умолчания. История началась с формы здания, свойственной скорее костелу нежели православному храму. Собор стоял на месте надвратной церкви крепости, башни и стены которой были снесены, земляные валы срыты, а откосы холма укреплены контрфорсами и подпорными стенами на глубину до 20 метров. Каменные постройки обветшали за полторы сотни лет. Денег реконструкция требовала немалых, но финансист затрат был неизвестен, что не вязалось с нормой чтить память благодетелей.

Декор храма включал шестиконечные звезды Давида, пирамиды, увенчанные шарами, и угольники.

В плане здание оказалось асимметричной трапецией, линейные размеры в любых системах мер (сажени, вершки, аршины) выражались дробными числами, а цифры складывались при разных сочетаниях, сравнениях и расчетах в сакральное 1314 либо ложились тремя шестерками. Куковенко все обмерил, пересчитал и заподозрил масонов. Он полагал, что при строительстве нарушались принципы закладки, а это было неспроста.

 

 

Наверное, геодезист этого ждал. Масонство появилось в России в XVIII веке. Аристократия и дворянство страны состояло в его Ложах. Василий Баженов, с чьим именем связывали появление архитектурного стиля русской готики, был масоном. Куковенко считал, что Вольные каменщики не могли исключить зодчество из области отражений своих символов и мистических идей. Он приписал всю русскую готику к масонской практике на основании пересчета и сопоставления размеров, деталей, частей сходных строений. Собор же он отнес к числу памятников Жаку де Моле, Великому магистру ордена Тамплиеров, сожженному на костре в 1314 году, на дату пятисотлетия его кончины. Тамплиеры считались предшественниками масонства, детали строительства собора могли относится к тайнам каменщиков, а императоры Александр I и Николай I, запретившие масонство в России, храма никогда не посещали и в нем не молились, находясь в Можайске.

Рядом с Ново-Никольским собором приютилась церковь Петра и Павла.

Раньше здесь стоял белокаменный Никольский собор, выстроенный Андреем Можайским на рубеже XIV-XV веков. Князь Андрей, семилетний сын Дмитрия Донского, получил от 1389 года в удел Можайск. Мальчик вырос, возвел храм, основал мужской и женский монастыри и умер пятидесяти лет от роду. Никольский собор обрушился в 1844 году. Восстановил его в 1849-1852 годах крестьянин Щеглов. Он сохранил старый цоколь и белокаменный подклет, стены возвел из кирпича, повторяя прежние формы постройки. Храм освятили именем Петра и Павла. В 1930-х собор закрыли. В шестидесятых он был занят городским историко-художественным музеем. Верующим его вернули в 2003.

Ново-Никольский собор, кто бы его ни строил, был красив. Геодезист не зря искал в нем тайны или изъяна. Я чуть не поверила в магию чисел, собор и впрямь дышал какой-то мистикой. Куковенко написал и разместил текст на сайте Можайского Исторического общества. При чтении материала выявилась натянутость доказательств и логика сатанизма, о чем твердил автор, исчезла, равно как и пропал интерес к инфернальным шестеркам, числу Зверя, якобы зашифрованному в размерах храма. Магия чисел, может и срабатывала, но винить в том Люцифера было нельзя. Крути, не крути, а наваждение демона не просматривалось. Священники тоже не верили в интеллектуальные игры. Они считали, что Собор не хранил зла, всех спасала молитва и храм признали действующим. В советские годы он в 1933 был закрыт, сильно пострадал и потерял купольную ротонду в ходе боев 1942 года, в шестидесятых его частично отреставрировали и разместили в нем трикотажную фабрику. В 1994 он был возвращен верующим.

Проход между церквями вел к саду, где по разные стороны от центральной аллеи чтили память разным святыням.

Во время войны с лета по октябрь 1941 направление на Москву защищали укрепления Можайской линии обороны, на которой советские войска задержали и измотали в боях отборные силы армии группы «Центр». Когда рубеж пал, в районе действовали четыре партизанских отряда, затем 20 января 1942 город был взят штурмом с трех сторон и Можайск освободился от оккупации. Много памятников погибшим воинам было размещено на улицах, много было и братских могил, но здесь монумент стоял выше всех, как бы венчая меморандум славы.

Справа на склоне холма была расположена маленькая часовня, установленная над почитаемым источником. Надкладезный шатер поставили в 2007 году. Казалось, что полвека собирали воедино святыни на Никольской горе, надеясь, видно, примирить под сенью собора такую разную память народа.

Часовня стояла на берегу небольшого пруда, на котором болтались мальчишки.


Парни ловили рыбу и скармливали коту, ревниво следившему за их движениями.

Что за пруд, зачем и откуда он взялся, пацаны не знали. А между тем, назывался водоем Святым озером, ныне обмелевшим, но известным с XIV века. Чистое родниковое озеро считалось всегда бездонным. Геологи, бурившие в 2004 году глубокие скважины, до дна не добрались, отовсюду изымался лишь ил. Ходила даже легенда, что на глубине было окно, из которого время от времени всплывали просмоленные доски древних судов.

По краю холма шел овраг, где-то вдали виднелся купол. Это, видимо, и была следующая точка моего маршрута. Следовало выходить в город, миновать собор, найти автобус, а лезть сквозь бурелом вниз по оврагу совсем не хотелось. При всей затянутости неба жара стояла страшная.

Собор и вправду был похож на заколдованный замок…

Ограду, собранную из кирпича, поставили в 1802 году после того, как разобрали  белокаменные стены крепости XVII века.

Небольшая улица, куда выходили ворота, была знаменитым Смоленским трактом, который упирался в «край земли русской». По этому тракту в Москву ехали послы, а не запад тянулись караваны русских купцов

Так выглядел спуск Смоленского тракта.

Напротив ворот когда-то стояли палаты присутственных мест и торговые ряды.

На газоне пристроилась водопроводная колонка. Это было счастье, по такой жаре только она, родимая, спасла мне жизнь. Облилась и в поход…

На площади маршрутного транспорта не было. Вдали виднелась церковь. На вопрос, где найти автобус, мне предложили взять такси. Легче было дойти пешком.

Путь начинался с лаза между школой, где Крупская собирала товарищей на совет, и музеем, стоявшим почему-то закрытым. Мои краеведческие надежды в который раз гудели медным тазом.

Узкий проход вскоре расширился и заменился улицей, вполне затрапезной и не городской, как проулок, а забытой богом глухой дырой.

 

Из-за крыш домов выглядывали нарядные маковки.

В этом унылом и голом краю, на улицах с выбитым сносившимся асфальтом, церковь, такая нарядная, разноцветная и украшенная, выглядела как-то нелепо, не к месту, будто занесло ее сюда по ошибке. А ведь место ей было отведено по чину. Когда-то здесь находился Якиманский монастырь. Он возник в XVI веке при церкви Иоакима и Анны, стоявшей на горе с 1390-х, и входил в городское кольцо из десяти монастырей, защищавших Можайский кремль со всех сторон. Через век монастырей стало восемнадцать, а в 1764 Якиманская обитель была упразднена указом Екатерины II.

На месте монастыря в 1871 году был возведен по проекту Казимира Гриневского храм преподобных Иоакима и Анны – родителей Богородицы, в 1893 достроили колокольню и приделы Николая Чудотворца и Ахтырской иконы Божией Матери. Храм не закрывался, всегда был действующим.

Церковь, как церковь, эклектичных форм, их еще называли псевдорусскими, ничего особенного. Второй же храм, невзрачный с виду, привлекал гораздо больше внимания. Увенчанный ротондой колокольни, он принадлежал к редкому типу церквей «под звоном».

История его такова. Раньше здесь стоял древний собор Иоакима и Анны XIV века с приделом Леонтия Ростовского. В 1770 храм перестроили, а в 1867 снесли, сохранив лишь придел, выделившийся в самостоятельную церковь. Белокаменная стена с аркой и откосами по бокам осталась от древнего храма. Она была сложена из крупных блоков и являлась внутренней плоскостью стены древнего сооружения, о чем говорили следы крепежа иконостаса и арочная ниша для жертвенника. Внешняя же плоскость стены смотрела внутрь постройки. Все остальное было выложено из кирпича.  Церковь  переосвятили именем  Ахтырской  Божией  Матери. С середины XIX века служб в ней не велось.

 

Перестроенная много раз, она представляла собой причудливое сочетание допетровского зодчества, классицизма и псевдоготики. В советское время в ней был архив, сейчас – воскресная школа.

На фоне ординарной кирпичной кладки такой вывернутый наизнанку привет раннемосковского зодчества поражал, как любой парадокс пространства и времени. Куда проще было осмотреть роспись на стенах, остаться к ней равнодушной и пойти дальше искать впечатлений, не вызывавших смущения.

Улица бежала по холму. С ее высот был виден Новоникольский собор и вдали блестели купола. От прежней когорты монастырей, окружавших Можайск, осталось только три. Ближайший располагался на улице Сергея Герасимова у поселка Исавицы. Это был Лужецкий монастырь, пожалуй, древнейший из всего легиона. Дорога к нему вела через овраг. Он стоял на высоком берегу Брыкиной горы, внизу текла Москва-река. Искать транспорта в этой глуши было бессмысленно, следовало полагаться на ноги. Отсюда, сверху, казалось, что путь предстоит не слишком долгий.

Появилась обитель по желанию князя Андрея Можайского в 1408 году трудами инока Ферапонта Белозерского. Что удивительного, младший брат учился у старшего. Монастырь был почти ровесником Саввино-Сторожевского в Звенигороде. Преподобный Ферапонт в миру носил имя Федора Поскочина и дворянское звание, родом происходил из Волоколамска. Он принял постриг в московском Симоновом монастыре, когда ему уже минуло сорок лет. Вместе с Кириллом основали они Белозерский монастырь, а позже старец удалился в глушь и заложил там Ферапонто-Белозерскую обитель. Князь Андрей не случайно позвал инока. Белоозеро было его наследной вотчиной. Ферапонтов монастырь меня в свое время поразил, теперь я ждала встречи с Лужецким.

Пустошь сменилась уютными зелеными улочками. Весело бежал под мостком ручей. Это и была, прежде судоходная, а теперь едва заметная в зарослях, когда-то полноводная и защитная река Можайка.

Как и следовало ожидать, на моем пути лежал овраг.

Петляя по зеленым улицам окраины города, я заблудилась. Пришлось выходить на шоссе и топать вперед по асфальту. Поворот на Исавицы подсказал дальнейший маршрут. На перекрестке двое пацанов подтвердили, что монастырь на этой дороге, а на вопрос, где музей Герасимова, ответили, что любая информация требует денег, и укатили куда-то вдаль. Рыночный расчет царил в юных головах.

Первым храмом обители была деревянная церковь Рождества Богородицы. Старец высоко чтил Богоматерь – монастырь в Ферапонтове был посвящен ее Рождеству. Восемнадцать лет он служил настоятелем обители, умер в 1426 на 96-ом году жизни, был погребен в монастыре и причислен к лику святых в 1547. При жизни он следовал урокам Сергия Радонежского и был его учеником и сподвижником. Этим и ограничивались мои знания о месте, куда направлялась. Надеялась же я увидеть нечто другое, чем Сторожевский фейерверк цвета и радости. Ждала я строгости и величия.

Мальчишки и вправду поехали к монастырю. Их лихие велосипеды уже мелькали на фоне куполов.

Улица шла вдоль реки, дома на одной из сторон быстро закончились и открылись поля. Музея Герасимова не было видно. Все, кого я спрашивала, махали рукой куда-то вперед, сулили закрытую дверь, твердили о желтом заборе и говорили, что музей не работает. Есть там табличка или нет, никто не знал. Кроме забора других ориентиров не было. Каким странным путем вела меня дорога. Улица, застроенная зданиями, заваленная камнями, кирпичами и досками, постепенно очищалась от мусора и помех, предоставляя взору простор свободного полета. Впереди, раскинувшись на взгорке, лежал в излучине реки луг, украшенный златом куполов и застывшим звоном, будто гудевшим в молчании пространства. Чувство было настолько ярким, что я ждала колокольного набата, оказалось зря. Так звенела тишина простора. Недаром монастырь назывался Лужецким. Он стоял в местечке Лужки и брал силу от луга.

Дорога упиралась в ворота хозяйственного двора. 

Вход за ограду шел через Святые ворота с расположенной наверху Надвратной церковью Преображения Господня. В первой половине XVI века монастырь застраивали уже каменными зданиями. Деревянный собор заменили на каменный еще в 1420, потом его разобрали и нынешний храм Рождества Богородицы возвели к 1547 году. Тогда же встала Введенская трапезная церковь. Колокольню и кельи с настоятельским корпусом построили в 1692, ограда с башнями появилась в 1684, но надвратная церковь уже стояла в 1603, причем нижняя ее часть была собрана из белого камня, а верхняя сложена из кирпича. Вот и гадай, сколько старых построек вошли частями в нынешние сооружения. В годы Смуты и при нашествии Наполеона монастырь был сильно разорен и в XIX веке многие здания перестроили или поставили заново. В 1929 советская власть обитель закрыла. До войны здесь находились колония малолетних преступников, фурнитурная фабрика и цех производства медоборудования. Братские корпуса превратились в коммуналки, на кладбище поставили складские помещения и гаражи. Во время войны фашисты захватили монастырь и устроили лагерь для военнопленных. После немцев монастырь заняло НКВД и расположило свой лагерь. Реставрация разоренного памятника архитектуры и истории началась в 1961 году.

На стене висела схема памятных строений, находившихся под защитой государства. 

Святые ворота были распахнуты. Сквозь проем арки открывался внутренний двор обители. Впереди высился Рождественский собор, за ним стояла церковь Введения Пресвятой Богородицы.

Братские корпуса по срокам возведения относились к самым поздним постройкам монастыря. Их ставили на рубеже  XIX и XX веков.

Введенская церковь примыкала к трапезным палатам.

Храм Рождества Богородицы стоял в центре обители . Он стоял здесь от самого ее создания. Сначала деревянный, потом каменный, что строился еще при жизни Ферапонта и под его надзором. Простояв 100 лет, храм, видимо, сгорел. Под фундаментом нынешнего здания обнаружили толстый слой пепла. Новый собор возводили с 1524 по 1547 годы и был он окружен гульбищем – двухъярусными галереями, разобранными в 1960-х по причине их полной обветшалости.

 

Лужецкий монастырь был передан Русской Православной Церкви в 1994 году. Трудно сказать, как давно там велась реставрация, но теперь двери собора были открыты. В нем шел ремонт

У стен храма стоял крест. Он был возведен на каменной кладке и на просторе газона выглядел величественно и строго.

Кладка являлась фундаментом церкви, поставленной на месте погребения Преподобного Ферапонта Белозерского. Она была второй по счету над могилой святого. Когда-то здесь стояла церковь Иоанна Лествичника. Возвели ее в XVI веке, но храм пострадал от пожара и в 1755 его заменили на новый, уже носивший имя Преподобного Ферапонта. В советское время церковь отдали под производство и разобрали в середине века за ветхостью. В девяностых место погребения почтили крестом, позже обнаружили гробницу и обрели мощи святого. Теперь их хранили в соборе Рождества Богородицы.

Надо сказать, что просторный двор был окружен оградой, очень мало походившей на крепостные стены. Ее поставили в конце XVII века и служила она для защиты монастыря от посторонних глаз. Так посчитали и французы, пробившие во время войны 1812 года двести двадцать отверстий для орудий. Сами амбразуры залатали лишь к концу века, а следы пробоин остались до сих пор. Высота ограды была настолько мала, что с крыльца собора открывался вид на реку и ее берега.

Те же французы устроили в трапезной Введенской церкви конюшню, а перед уходом подожгли старинный иконостас собора и разбросали всюду мешки с порохом. Обитель спас от взрыва монастырский служитель. Он оттащил опасные мешки от огня. Монахам понадобилось пять лет, чтобы восстановить разоренное хозяйство.

Еще одним примечательным местом был новый монастырский Некрополь, вставший около въездных ворот. В пустынном и суровом пространстве он, пожалуй, единственный выдавал присутствие церковной активности. Остатки прежнего пантеона ютились, прижавшись к ограде, в углу обители. Оставалось лишь удивляться, как уцелели надгробия, наперекор действиям властей по поводу гаражей и складов. Видимо, даже лагерный опыт не помог сломать невольные страхи перед кладбищем. Приют скорби, как и весь двор, был вычищен и ухожен. Его вид вызывал не печаль, а чувство глубокого почтения к неотделимой сопричастности своей к окружающему миру, чего нельзя было сказать о вновь сооруженном Некрополе. Беседка эта нарушала гармонию царившего вокруг величавого спокойствия. Хотелось думать, что полиэтиленовая часовня являлась делом временным, неизбежно обреченным на исчезновение.

Лужецкий монастырь был мужским и, как выяснилось, являлся ныне действующим, хотя заметить это вряд ли представлялось возможным. В пустом подворье штабелями лежали доски, высились леса. Мужчины, редко попадавшиеся на дорожках, выглядели, как реставраторы. Другого народа не было.

Позабыв про Некрополь, я любовалась монастырем.

Стоявшая рядом с собором колокольня была высотой в тридцать пять метров. Ее строили долго, с 1673 по 1692 год на месте прежней деревянной звонницы XVI века, оснащенной боевыми часами. Почти полторы тонны весил самый большой колокол. Четверть монастырской меди изъял Петр I на оборонные надобности шведской войны.

 

Входная дверь в колокольню была открыта, рядом с ней стоял памятный камень, а внутри находился доступный для осмотра склеп. Место упокоения было особым, но причин для чествования указано не было и фамилия ничего мне не говорила. Между тем, истину следовало искать в жизни.   После разора Смутного времени и польско-литовских вторжений обитель была опустошена и подымалась из руин на жертвования благодетелей. Одним из них был уроженец Можайска Святейший Патриарх Иоаким, в миру Савелов, передавший на устройство колокольни сто рублей, деньги по тем временам немалые. Внизу здания была устроена погребальная часовня, где покоились останки Савеловых – родственников патриарха, в том числе двоих его братьев. На средства Иоакима выстроили не только колокольню с усыпальницей, но и каменные келейные корпуса и ограду с башнями. А я-то удивлялась такому особому погребению.

 

Уходила я обратным путем. Рядом с воротами стояли кельи с настоятельским корпусом, многократно перестроенные с XVII века – начала своего существования.

История в деталях, благодетели и праведники – все это узналось позже, а в монастыре царило сегодня и было оно единым и всеобъемлющим. Отрешенность, спокойствие и простор продолжали по сути окружающее раздолье.

Дорога вела в Исавицы, где был источник преподобного Ферапонта. Здесь же на склоне стоял колодец можайского чудотворца, укрытый деревянной часовней. По преданию он вырыл его своими руками и от воды колодца люди получали исцеление.  Спуск  вел  к  реке. По краю тянулся забор желтого цвета, сильно схожий с приметами герасимовской дачи. Ворот или таблички видно не было. Впрочем, меня это уже мало волновало. Музей художника мог работать и действовать, как угодно. Величие природы и согласность с ней обители никак не вязались с любопытством туриста к деталям и частностям жизни мастера. Бездонность неба и простор полей рождали в нем, наверное, живописный дар, но кроме зависти к природной одаренности не обделяли меня ничем. Монастырь стоял на краю обрыва, вписываясь в пронзительность далей, а я плыла вместе с ним, не как венец либо ошибка эволюции, а как часть единой сути мироздания.

Совсем незаметно облачный фронт ушел, тучи разбежались и появилось солнце. Оно и раньше сильно грело, теперь начало жарить нещадно. Спасти могла только вода. Я спустилась к реке.

Русло было затянуто водорослями, на берегу валялся мусор. Передо мной текла Москва-река, глубиной все так же по колено. Купаться я все же пошла. Ждала меня длинная и пешая дорога. Мальки весело резвились на песчаном дне, а  на  сходе   –   вот  счастье!   –   ползла  пиявка. Я вздохнула с облегчением, вода была чистая.

Над излучиной высился Собор. 

С воды монастырь не пугал суровостью. Он стоял на взгорке среди лугов и отражался в реке. Последнее прощание, как в детстве, получалось трогательным, вода несла радость. Я, по крайней мере, оживала, обмакнувшись в реку, даже если с этой целью приходилось ползти по дну.

Пора было ехать домой. Я собрала манатки, поднялась на улицу и тут раздался звонок. Это был Григорий. Он освободился в середине дня и хотел заехать за мной в Можайск. А это значило, что конец дня оставался в нашем распоряжении и при машине можно было попасть в Бородино. При помощи прохожего, мобильника и страстного желания удалось подсказать мужу дорогу и я отправилась на встречу.

 

 

Можайск: 2 комментария

  1. Довольно качественный текст. Складывается адекватное впечатление о городе и его Истории.

    1. Спасибо за отклик. Никольская гора пока сохранила Ново-Никольский храм, а как сложится следующий оползень?

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *